RSS

Мята вполне женьшень

Игры

Преферанс

Когда мне было 8, папа забирал меня из летнего лагеря в лесу за рекой и по дороге научил играть в преферанс – просто как-то так вот объяснил всё, голосом, без ручки и бумаги. Дома я сразу же, как стало можно (то есть, папа куда-то ушёл), помчалась к компьютеру и стала играть в преферанс. Тогда это был не скучный Марьяж (в него играла уже позже), а какая-то менее серьёзная (обмануть её было легко) и более забавно нарисованная игра – там можно было выбрать в качестве игроков королей, королев и валетов.

И так как мне было мало лет, а игра всё-таки карточная, мне строго-настрого запретили играть в карты на деньги. На самом деле строго, я так никогда этого и не делала, даже позже, когда в компании своих и когда «Ну чего ты, что ты боишься, вист – копейка, ну давай!».

С родителями мы иногда играли дома и – почти каждый день – когда ездили на море. Играли на приседания, «кто помоет посуду» и «кто пойдёт за мороженым».

А однажды мы с сестрой ездили в летний лагерь (другой, не за рекой), и там я подружилась с вожатым – высоким таким спокойным парнем, который мне, конечно, казался взрослым, но вообще ему, думаю, было лет 20. И вот как-то он узнал, что мы умеем играть в преферанс и попросил научить. Я научила, и мы стали втроём по вечерам играть. А ещё по вечерам всем детям раздавали по стакану кефира и небольшой круглой булочке, и булочек этих вожатым выдавали с запасом.

Поэтому мы играли в преферанс на булочки.

Я, в общем, съела их все. А в последний вечер вожатый пригласил меня на медленный танец и вместо булочки, которых тогда почему-то не оказалось, отдал мне пластинку жвачки.

Детские игры

Когда мне было шесть с половиной, мы переехали в другой город, поэтому я довольно хорошо знаю, какие вещи из тех, что помню, случились со мной до семи лет, а какие после. Эти игры – до.

Я ела яблоко и представляла, что тонкая кожура — это суша, а мякоть — вода. И вначале человечки очень страдали от засухи. Потом появлялось маленькое озеро, они толпились, ругались и отталкивали друг друга. Потом было море. Потом в какой-то момент им было оптимально и счастливо: воды и земли примерно поровну. А потом они начинали тонуть, потому что я ела, и суша неумолимо исчезала. Они жались на последнем островке (а я, надо сказать, всегда позволяла им держаться вместе и оставляла только один островок), и он становился всё меньше и меньше. Пока, наконец, последние героически сопротивлявшиеся не уходили на дно.

Одной из самых нежно любимых наших с сестрой игрушек был потрёпанный и довольно страшненький от старости плюшевый тигрёнок. Такой он был затёртый весь, что даже полосок почти не было видно, поэтому иногда мы решали, что это – собачка. И вот я придумала игру: мы договаривались, кем он является – тигрёнком или собачкой, и надо было называть его именно так. А как только вырабатывалась привычка – правило тут же менялось. В итоге каждый раз, прежде чем назвать игрушку, приходилось задумываться и вспоминать, кто он именно сейчас – тигрёнок или собачка.

Если взять какое-нибудь обычное бытовое не слишком длинное слово и начать про себя повторять его, довольно быстро и не меняя темп, то сначала слово постепенно потеряет свои границы, а затем, если продолжать, потеряет и смысл – как будто перестанет существовать и превратится в набор кружащихся звуков.

Хорошо помню это чувство, которое вызвали во мне размазанные потерявшие смысл слова. Попробовала сейчас так сделать – не получилось.