RSS

Мята вполне женьшень

N

Думаю, начать следует издалека.

Когда мне было девять, началась война; в обеденный перерыв нас забрали из летнего лагеря, и на следующий день мы с мамой сидели у кинотеатра и ждали специальный автобус в Одессу. Автобус сильно задерживался, было жарко, и я зашла за скамейку, чтоб переобуться в более лёгкие сандалии. Там на земле лежала огромная грязно-белая собака, оказавшаяся, как потом выяснилось, кормящей. Одно из движений моей руки показалось ей слишком резким — она укусила меня за ногу и убежала.

В Одессу мы попали на пару дней позже и с направлением на пятьдесят уколов — псина задела мне ещё и мизинец, и доза удвоилась. Мы жили в самом центре, и каждый день мама ездила со мной на окраину города, в какой-то парк, где была будка травмпункта, где я лежала на кушетке, вцепившись в проходящую вдоль неё батарею, пока мне делали долгий укол в живот. Это было больно, но терпимо; настоящая трагедия заключалась в том, что до вечера я теряла способность быстро бегать. Но особого выхода не было, я отмучалась все положенные уколы, мы вернулись домой, и тут стало ясно, что я панически боюсь всех собак — даже безобидную таксу, которая идёт в пяти метрах от меня.

Надо было как-то бороться с этим, и я боролась; а в качестве побочного эффекта — вдруг воспылала к собакам дикой любовью. Конечно, сюжет классический, и «собаку мне не подарят». Но я хотела её так страстно, что родители даже стали всерьёз рассматривать варианты; а я понимала, что просто так однажды утром принести домой щенка нельзя. Надо много знать и быть готовой к тому, что будет после. Я читала горы самых разных книг; изучала породы, виды и их родословные деревья; учила, как надо дрессировать, обращаться и общаться с ними; в общем, очень сильно интересовалась собаками.

И вот, примерно в это время к нам в дом переехала N. Она держалась обособленно — отчасти потому, что гулять во дворе не могла: многочисленные бабки не позволяли выгуливать там собак, а у N была весёлая овчарка с обрубленным хвостом по имени Барс. Надо ли говорить, что приоритеты в общении у меня резко изменились. То есть, выглядело это примерно так: мы тусовались дворовой толпой и занимались какими-то своими ребячьми делами; я видела, как N выходит из подъезда с псом на поводке, сразу же прощалась и шла к ней. Несколько раз мне даже открыто предъявили претензии: мол, так себя вести некрасиво и нехорошо. Но что они могли понять! Ведь у N была собака. Вскоре я вообще перестала появляться во дворе.

А гуляли мы за домом.

За остальными тремя домами была какая-то ерунда, а за нашим — много места, деревьев и заборов, территория гражданского института, типография, и вообще куча всего интересного. Во дворе бабки сгоняли детей с деревьев, там всегда было шумно и многолюдно; а за домом никто, кроме нас, не гулял. Там было совершенно по-другому организованное пространство, и оно всё стало нашим. Дружили мы несколько лет, и это были замечательные несколько лет. Нам обеим было очевидно, что я более зависима и больше нуждаюсь в нашей дружбе. И в какой-то момент меня перестало это устраивать, а N не захотела или не смогла перестроиться. Однажды, после очередной вымученной прогулки, мы молча разошлись по домам и больше никогда друг другу не звонили.

Недавно я приложила некоторое количество усилий, нашла её адрес и написала. Она живёт в Европе, работает воспитателем в детском садике, и, судя по фотографиям, совершенно не изменилась — такая же невероятно красивая.